Неточные совпадения
Старик неохотно встал и вышел за мной
на улицу. Кучер мой находился в раздраженном состоянии духа: он собрался было попоить лошадей, но воды в колодце
оказалось чрезвычайно мало, и вкус ее был нехороший, а это, как говорят кучера, первое дело… Однако при виде старика он осклабился, закивал головой и воскликнул...
Он стоял в пальто, в шапке, в глубоких валяных ботиках
на ногах и, держа под мышкой палку, снимал с рук перчатки.
Оказалось, что он провел ночь у роженицы, в этой же
улице.
На улице Денисов
оказался еще крупнее и заставил Самгина подумать...
Ободренный успехом первого закона, Беневоленский начал деятельно приготовляться к изданию второго. Плоды
оказались скорые, и
на улицах города тем же таинственным путем явился новый и уже более пространный закон, который гласил тако...
Я как-то шел по Неглинной и против Государственного банка увидал посреди
улицы деревянный барак, обнесенный забором, вошел в него, встретил инженера, производившего работы, —
оказалось, что он меня знал и
на мою просьбу осмотреть работы изъявил согласие. Посредине барака зияло узкое отверстие, из которого торчал конец лестницы.
От думы они поехали
на Соборную площадь, а потом
на главную Московскую
улицу. Летом здесь стояла непролазная грязь, как и
на главных
улицах, не говоря уже о предместьях, как Теребиловка, Дрекольная, Ерзовка и Сибирка. Миновали зеленый кафедральный собор, старый гостиный двор и остановились у какого-то двухэтажного каменного дома. Хозяином
оказался Голяшкин. Он каждого гостя встречал внизу, подхватывал под руку, поднимал наверх и передавал с рук
на руки жене, испитой болезненной женщине с испуганным лицом.
Оказывается,
на конюшне секут «шалунишку» буфетчика, человека с большими бакенбардами, недавно еще в долгополом сюртуке прислуживавшего за столом… Лицо у Мардария Аполлоновича доброе. «Самое лютое негодование не устояло бы против его ясного и кроткого взора…» А
на выезде из деревни рассказчик встречает и самого «шалунишку»: он идет по
улице, лущит семечки и
на вопрос, за что его наказали, отвечает просто...
Я, как и брат, расхохотался над бедным Тутсом, обратив
на себя внимание прохожих.
Оказалось, что провидение, руководству которого я вручал свои беспечные шаги
на довольно людных
улицах, привело меня почти к концу пути. Впереди виднелась Киевская
улица, где была библиотека. А я в увлечении отдельными сценами еще далеко не дошел до тех «грядущих годов», когда мистер Домби должен вспомнить свою жестокость к дочери…
По городу грянула весть, что крест посадили в кутузку. У полиции весь день собирались толпы народа. В костеле женщины составили совет, не допустили туда полицмейстера, и после полудня женская толпа, все в глубоком трауре, двинулась к губернатору. Небольшой одноэтажный губернаторский дом
на Киевской
улице оказался в осаде. Отец, проезжая мимо, видел эту толпу и седого старого полицмейстера, стоявшего
на ступенях крыльца и уговаривавшего дам разойтись.
Она приехала в последние годы царствования покойной императрицы Екатерины портнихой при французской труппе; муж ее был второй любовник, но, по несчастию, климат Петербурга
оказался для него гибелен, особенно после того, как, оберегая с большим усердием, чем нужно женатому человеку, одну из артисток труппы, он был гвардейским сержантом выброшен из окна второго этажа
на улицу; вероятно, падая, он не взял достаточных предосторожностей от сырого воздуха, ибо с той минуты стал кашлять, кашлял месяца два, а потом перестал — по очень простой причине, потому что умер.
Оказалось: Маша вчера
на улице споткнулась о тумбу, упала и сильно расшибла себе ногу, так что ее
на извозчике отвезли домой, и она до сих пор лежит.
У Годневых тоже услыхали. Первая выскочила
на улицу, с фонарем в руках, неусыпная Палагея Евграфовна и осветила капитана с его противником, которым
оказался Медиокритский. Узнав его, капитан еще больше озлился.
В третьей коробке
оказались большие медные булавки, тоже собранные
на улице, потом — сапожные подковки, стертые, сломанные и цельные, пряжки от башмаков и туфель, медная дверная ручка, сломанный костяной набалдашник трости, девичья головная гребенка, «Сонник и оракул» и еще множество вещей такой же ценности.
Саша прошел за угол, к забору, с
улицы, остановился под липой и, выкатив глаза, поглядел в мутные окна соседнего дома. Присел
на корточки, разгреб руками кучу листьев, — обнаружился толстый корень и около него два кирпича, глубоко вдавленные в землю. Он приподнял их — под ними
оказался кусок кровельного железа, под железом — квадратная дощечка, наконец предо мною открылась большая дыра, уходя под корень.
Ричмонд
оказался маленьким английским городком
на берегу той же Темзы, с прямыми широкими, но пустыми
улицами, с высокими, но узкими в три окна домами, выстроенными из красного кирпича, с запертыми магазинами и погруженными в праздничный сон обывателями.
Оказывается, горит
на Подьяческой
улице публичный дом Кузьминишны, лучший во всем Ярославле.
Ни одной живой души не встретил, у ворот не
оказалось сторожа,
на улицах ни полицейского, ни извозчика.
Перед отъездом в Москву, когда я разузнал все и даже добыл список пострадавших и погибших, я попробовал повидать официальных лиц. Обратился к больничному врачу, которого я поймал
на улице, но он
оказался хранителем тайны и отказался отвечать
на вопросы.
В саду было еще темнее, нежели
на улице, от довольно густо росших деревьев. Уже положительно ощупью отправился граф искать маленькую дверь, ведшую в дом из сада. Дверь была найдена и
оказалась действительно незапертой.
Дом был, как
оказалось, прекрасный и стоял
на лучшей
улице города. Граф Петр Игнатьевич был дома и, увидев в окно открытый экипаж, в котором сидел князь Луговой, выбежал встретить его
на крыльце.
На улице сомнения овладели Передоновым. А что, если это — ловушка? А вдруг
окажется, что Гудаевский дома, и его схватят и начнут бить? Не вернуться ли лучше назад?
Иван Алексеич повел носом. Пахло фруктами, спелыми яблоками и грушами — характерный осенний запах Москвы в ясные сухие дни. Он остановился перед разносчиком, присевшим
на корточках у тротуарной тумбы, и купил пару груш. Ему очень хотелось пить от густого, пряного соуса к дикой козе, съеденной в ресторане. Груши
оказались жестковаты, но вкусны. Иван Алексеич не стеснялся есть их
на улице.
Оказалось, что все сделанное им в Москве платье, кроме дорожного, не годилось для появления
на улицах Петербурга.
Оказалось, что Татьяна Власьевна имеет в виду и помещение. Оно было как раз таково, о каком мечтал Илья:
на чистой
улице маленькая лавочка с комнатой для торговца. Всё удавалось, всё, до мелочей, и Лунёв ликовал.
Оказывается, что Распротаков с утра пахать ушел, а к вечеру боронить будет (а по другим свидетельствам: ушел в кабак и выйти оттуда не предполагает), а об Чацком я уже вам писал, что он нынче, ради избежания встреч, с одной стороны
улицы на другую перебегает и
на днях даже чуть под вагон впопыхах не попал.
Оказалось, что с перепугу, что его ловят и преследуют
на суровом севере, он ударился удирать
на чужбину через наш теплый юг, но здесь с ним тоже случилась маленькая неприятность, не совсем удобная в его почтенные годы:
на сих днях я получил уведомление, что его какой-то армейский капитан невзначай выпорол
на улице, в Одессе, во время недавних сражений греков с жидами, и добродетельный Орест Маркович Ватажков столь удивился этой странной неожиданности, что, возвратясь выпоротый к себе в номер, благополучно скончался «естественною смертью», оставив
на столе билет
на пароход, с которым должен был уехать за границу вечером того самого дня, когда пехотный капитан высек его
на тротуаре, неподалеку от здания новой судебной палаты.
В нанятом доме-особняке
на одной из киевских
улиц, близких от Киево-Печерской лавры,
оказались антресоли, которые графиня Конкордия Васильевна с обворожительной улыбкой просила доктора Караулова считать своим помещением.
И вдруг, в ту самую минуту, когда мне все это припоминалось, дверь нашей комнаты отворилась, и перед нами очутился расторопный малый в мундире помощника участкового надзирателя.
Оказалось, что мы находимся у него
на квартире, что мы ничего не украли, никого не убили, а просто-напросто в безобразном виде шатались ночью по
улице.
Очутившись снова
на улице, Елена не в состояния была более идти пешком, а взяла извозчика, который вез ее до дому никак не меньше часа:
оказалось, что она живет от пансиона, по крайней мере, верстах в пяти.
Девушка тоже вскоре вышла из-за своей засады и, очутившись
на улице, она думала было сначала нанять извозчика, но — увы! — в грязном кошельке ее не
оказалось ни копейки.
Но завтра и много, много завтр опять не
оказалось моря,
оказался отвес генуэзской гостиницы в ущелье узкой
улицы, с такой тесноты домами, что море, если и было бы — отступило бы. Прогулки с отцом в порт были не в счет.
На то «море» я и не глядела, я ведь знала, что это — залив.
Когда похороны вышли из
улицы на площадь,
оказалось, что она тесно забита обывателями, запасными, солдатами поручика Маврина, малочисленным начальством и духовенством в центре толпы. Хладнокровный поручик парадно, монументом стоял впереди своих солдат, его освещало солнце; конусообразные попы и дьякона стояли тоже золотыми истуканами, они таяли, плавились
на солнце, сияние риз тоже падало
на поручика Маврина; впереди аналоя подпрыгивал, размахивая фуражкой, толстый офицер с жестяной головою.
Я быстро выкатил
на двор и
на улицу бочку дегтя и взялся за бочку керосина, но, когда я повернул ее, —
оказалось, что втулка бочки открыта, и керосин потек
на землю.
При одной мысли, что мы «в Москве», ни у одного из нас не было другого намеренья, как бежать, смотреть, восторгаться и падать ниц (без всякого преувеличения, мы непременно хотели хоть несколько раз упасть ниц, но нам удалось сделать это только в соборах, потому что
на площадях и
на улицах такое желание
оказывалось совершенно неудобоисполнимым).
Теперь они шли по
улице, озябшие и несчастные. Слезы текли из слепых глаз старухи и замерзали
на лице. Старик шел с какой-то горестной торжественностью и, постукивая палкой по мерзлой земле, поднимал лицо высоко, как будто глядя в небо слепыми глазами.
Оказалось, что они шли «делать бумагу» в управе. В эту ночь из амбара якута, у которого они зимовали, украли их сокровища, стоившие нескольких лет тяжкого труда…